October 20th, 2012

Морская лошадка

Еще про слова

Еще пара слов и выражений, которые означают совсем не то, что означают.

Как вам кажется, есть ли в произведениях Тургенева хоть одна героиня, соответствующая мему "тургеневская девушка"? Скажем, небезызвестные Медведева и Шишова, в очередной раз противопоставляя целомудренную русскую культуру развратной западной, приводят в пример "тургеневских девушек с их мечтаниями о неземной любви". Это кто у него так - чтобы прямо о неземной?.. Я что-то таких и не припомню. У него все больше решительные такие девицы, сидеть и мечтать вообще как-то не в их характере.

Или вот еще мое любимое - "институтки" и "институт благородных девиц". Поначалу-то институтками ругались, имея в виду наивность, незнание жизни и ограниченность кругозора (что вполне соответствовало действительности). Позже (спасибо, Лидия Алексеевна) слово это стало обозначать экзальтированность на грани истеричности, а еще позже - почему-то вдруг мимозную деликатность и изнеженность. При слове "институтка" мы представляем себе эфирное создание, которое простужается от дуновения крыльев бабочки, питается исключительно ананасами и рябчиками и падает в обморок от слова "дура". "Пансион благородных девиц" - это значит сплошные мерси да шарман, духи и наряды, перины на лебяжьем пуху и горячий шоколад на завтрак.

Реальность с этим представлением не имела ничего общего. Желающих убедиться, до какой степени не имела, я всегда отсылаю к книге воспоминаний Елизаветы Николаевны Водовозовой - "На заре жизни". Смольному институту и институткам середины девятнадцатого века посвящена вторая ее часть (первую тоже стоит прочитать, особенно тем, кто хочет знать, как это выглядело в действительности - "вот раньше женщины не работали, жили за счет мужчин и ни за что не отвечали", причем еще в достаточно благополучном варианте). Больше, чем описания институтского быта (голод, холод, уродливая, неудобная и не спасающая от холода одежда, бесконечные мелочные и бессмысленные дисциплинарные требования и такие же бессмысленные выходки одуревших от скуки и муштры девочек), удивила меня когда-то в этих мемуарах отталкивающая даже по нашим нецеремонным временам грубость обращения с воспитанницами: классные дамы то и дело честят их дрянями, тварями, мерзавками, гадинами, сволочами, сквернавками, даже шлюхами. Да и побои в качестве воспитательного средства не редкость, хотя ко времени, описываемому мемуаристкой, официально телесные наказания в Смольном отменены. Сейчас, пожалуй, даже самые равнодушные родители вряд ли спокойно отнеслись бы к такому обращению с их детьми в школе. И обычное в таких случаях оправдание ("у нас тут не институт благородных девиц!") их вряд ли убедило бы.